Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

Ночной разговор

II

Иван, как всегда, значительно молчал. Кирюшка совсем не интересовался тем, что говорили, лежал и думал свое - о гармонии, купить которую было его самой заветной мечтой. Долго молчал, лежа на локте, и Федот, сильный, плоский мужик, в начале лета казавшийся работникам чужим человеком по той причине, что носил он полушубок без талии, без сборок, вроде тех, что носят казанские татары. Чужим казался он и гимназисту. Насколько нравилось ему веселое спокойствие, ладность ухваток, загорелое лицо Пашки, настолько же не располагало его к близости лицо Федота, тоже спокойное, но ничего не выражающее, большое, пепельно-серое, морщинистое, с жидкими и всегда мокрыми от слюней, от трубки усами, с крупными отворотами белесых обветренных губ. Федот слушал внимательно, но не вставил в рассказ Пашки ни слова, - только чахоточно покашливал и поплевывал в солому. И сперва поддерживали разговор только пораженный гимназист да старик.
- Что брешешь пустое, - равнодушно сказал старик, услыхав хвастливое заявление Пашки. - Какого такого человека мог ты убить? Где?
- Глаза лопни, не брешу! - горячо отозвался Пашка, поворачиваясь к старику. - Прошлый год убил, на Успенье. Oб этом даже во всех газетах писали, в приказе по полку и то было.
- Да где убил-то?
- Да на Кавказе, в Зухденах. Ей-богу! Конечно, брехать не стану, не я один убил, и Козлов стрелял, - наш же, елецкий, - эта благодарность не одному мне была, дивизии начальник, конечно, и ему спасибо сказал при всем фронте и прямо же нам по рублю наградил, но только я подлинно знаю, что это я его срезал.
- Кого его? - спросил гимназист.
- Да арестанта, грузинта этого.
- Стой, - перебил старик, - ты толком расскажи. Где вы стояли?
- Опять двадцать пять! - притворно-досадливо сказал Пашка. - Вот чудак, не верит ничему. Стояли мы в этих, в Новых Сеняках...
- Знаю, - сказал старик. - И мы там стояли восемнадцать ден.
- -Ну, вот видишь, - значит, я не пустое брешу и могу тебе все это приблизительно рассказать. Мы там, брат, не восемнадцать ден, а цельный год семь месяцев стояли, а арестантов этих обязаны были до самых до Зухден препровождать. Арестанты эти были прямо что ни на есть самые главные: проступники, бунтовщики, и, значит, всех их, десять человек, в горах поймали и к нам представили...
- Стой, - перебил гимназист, - а как же ты мне говорил, что не стал бы бунтовщиков стрелять, а скорее офицера, какой будет приказывать стрелять, застрелишь?
- А я и отцу родному не спущу, когда надо, - ответил Пашка, мельком взглянув на гимназиста и опять оборачиваясь к старику. - Я, может, и пальцем бы его не тронул, кабы он не задумал погубить нас, а он на хитрости пошел, и могли мы за него цельный год в арестантских ротах пробыть, а тут даже благодарность получили, немножко поумней его оказались. Ты вот послушай, - сказал он, делая вид, что говорит только со стариком. - Мы их честно-благородно вели. Озорства этого ничего с ними не делали, бить там, например, али прикладом подгонять... А один, худой этакий, малорослый, все идет и на живот жалится, до ветру все просится. Еле кандалами брянчит. Наконец того, подходит к старшому: «Дозвольте на телегу лечь». Ну, ему и дозволили, как путному. Только приходим в Зухдены. А ночь - хоть глаз выколи и дождь холит. Посадили мы их на крыльцо, стережем, у кажного, конечно, по фонарику в руке, а старшой в камеру отлучился, решетки в окнах пощупать: известно, затем, что целы ли, мол, не подпилены ли какой пилкой фальшивой...
- Обязательно, - сказал старик. - Он должон по закону нее в исправности принять.
- Про то и толк, - подтвердил Пашка, опять торопливо пряча зажженный серпик в руки, сложенные ковшиком. Вот ты это дело знаешь, тебе и рассказывать интересно. Ну, пошел старшой, - продолжал он, давя спичку и пуская в ноздри дым, - пошел, осматривает, а мы стоим, клюем рыбу, - спать мочи нет как хочется, - а грузинт этот как вскочит вдруг да за угол! Он, понимаешь, значит, еще в телеге все это дело как следует обдумал, разрезал чем ни на есть ремень кандальный округ пояса, спустил кандалы с себя, подхватил вот так-то рукой, - Пашка нагнулся и, расставляя ноги, показал, как подхватил арестант кандалы, - да и деру! А мы с Козловым, не будь дураки, фонари покидали и - за ним: Козлов тоже за угол, а я прямо наперерез. Бегу, а сам все норовлю поймать, где зук, где то есть кандалы его звенят, - дуром-то, думаю, и стрелять нечего, - наслышал, наконец того, - раз! Чую - мимо. Я в другой - опять, слышу, мимо. А Козлов лупит по чем ни попало, того гляди меня срежет... Взяло меня зло: ах, думаю, глаза твои лопни! - приложился, вдарил: слава тебе, господи, сорвался, слышу, зук, видно, упал. Выпустил еще два патрона в энто место, 6eгy, а он и вот он: на земи на заде сидит. Сел, руками уперся в грязь, зубы оскалил и храпит: «Скорей, говорит, скорей, рус, вдарь меня в это место штыком», - в грудь, то есть. Я навесил с разбегу ружье - раз ему в самую душу... аж в спину выскочило!
- Ловко! - сказал старик. - Дай-ка затянуться разок... Ну, а Козлов-то где ж?
Пашка быстро, крепко затянулся и сунул старику окурок.
- А Козлов, - ответил он поспешно и весело, польщенный похвалой, - а Козлов бежит и не судом кричит: «Ай угомонил?» - «Угомонил, говорю, давай тушку тащить...» Взяли его сейчас за кандалы и поволокли назад, к крыльцу... Я его как жожку срезал, - сказал он, меняя тон на более спокойный и самодовольный.
Старик подумал.
- И по рублю, говоришь, наградил вас?
- Верное слово, - ответил Пашка, - прямо из своих рук дал, при всем полном фронте.
Старик, покачивая шапкой, плюнул в ладонь и потушил в слюне окурок.
Иван не спеша сказал сквозь зубы:
- А дураков, видно, и в солдатах много.
- Это как же так? - спросил Пашка.

- А так, - сказал Иван. - Ты что должон был делать? Ты должон был не волочь его, а послать с рапортом товарища, а сам с ружьем стать при мертвом теле. Теперь расчухал, ай нет?

назад | далее

правый топ