Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

Натали

IV

На другой день она не вышла ни утром, ни к обеду.
- Соня, что с Натали? - спросил улан, и Соня ответила, нехорошо засмеявшись:
- Лежит все утро в распашонке, нечесаная, по лицу видно, что ревела, принесли ей кофе - не допила... Что такое? "Голова болит". Уж не влюбилась ли!
- Очень просто, - сказал улан бодро, с одобрительным намеком глянув на меня, но отрицая головой.
Вышла Натали только к вечернему чаю, но вошла на балкон легко и живо, улыбнулась мне приветливо и как будто чуть виновато, удивив меня этой живостью, улыбкой и некоторой новой нарядностью: волосы убраны туго, спереди немного подвиты, волнисто тронуты щипцами, платье другое, из чего-то зеленого, цельное, очень простое и очень ловкое, особенно в перехвате на талии, туфельки черные, на высоких каблучках, - я внутренне ахнул от нового восторга. Я, сидя на балконе, просматривал "Исторический вестник", несколько книг которого дал мне улан, когда она вдруг вошла с этой живостью и несколько смущенной приветливостью:
- Добрый вечер. Идем чай пить. Сегодня за самоваром я. Соня нездорова.
- Как? То вы, то она?
- У меня просто болела голова с утра. Стыдно сказать, только сейчас привела себя в порядок...
- До чего удивительно это зеленое при ваших глазах и волосах! - сказал я. И вдруг спросил, краснея: - Вы вчера мне поверили?
Она тоже покраснела - тонко и ало - и отвернулась:
- Не сразу, не совсем. Потом вдруг сообразила, что не имею основания не верить вам... и что, в сущности, какое же мне дело до ваших с Соней чувств? Но идем...
К ужину вышла и Соня и улучила минуту сказать мне:
- Я заболела. У меня это проходит всегда очень тяжело, дней пять лежу. Нынче еще могла выйти, а завтра уж нет. Веди себя умно без меня. Я тебя страшно люблю и ужасно ревную.
- Неужто даже не заглянешь нынче ко мне?
- Ты глуп!
Это было и счастье и несчастье: пять дней полной свободы с Натали и пять дней не видать по ночам у себя Сони!
С неделю правила домом, всем распоряжалась, ходила в белом передничке через двор в поварскую Натали - я никогда еще не видал ее такой деловитой, видно было, что роль заместительницы Сони и заботливой хозяйки доставляет ей большое удовольствие и что она как будто отдыхает от тайной внимательности к тому, как мы с Соней говорим, переглядываемся. Все эти дни, пережив за обедом сперва тревогу, все ли хорошо, а потом довольство, что все хорошо и старик-повар и Христя, хохлушка-горничная, приносили и подавали вовремя, не раздражая улана, она после обеда уходила к Соне, куда меня не пускали, и оставалась у ней до вечернего чая, а после ужина весь вечер. Бывать со мной наедине она, очевидно, избегала, и я недоумевал, скучал и страдал в одиночестве. Почему стала ласкова, а избегает? Боится Сони или себя, своего чувства ко мне? И страстно хотелось верить, что себя, и я упивался все крепнущей мечтой: не навек же я связан с Соней, не век же мне - да и Натали - гостить тут, через неделю-другую я все равно должен буду уехать - и тогда конец моим мучениям... найду предлог поехать познакомиться со Станкевичами, как только Натали вернется домой... Уехать от Сони, да еще с обманом, с этой тайной мечтой о Натали, с надеждой на ее любовь и руку, будет, конечно, очень больно, - разве только с одной страстью целую я Соню, разве я не люблю и ее? - но что же делать, этого, рано или поздно, все равно не избежишь... И непрестанно думая так, в непрестанном душевном волнении, в ожидании чего-то, я старался вести себя при встречах с Натали как можно сдержаннее, милее - терпеть, терпеть до поры до времени. Я страдал, скучал, - как нарочно, дня три шел дождь, мерно бежал, стучал тысячами лапок по крыше, в доме было сумрачно, на потолке и на лампе в столовой спали мухи, - но крепился, по часам сидел иногда в кабинете улана, слушая его всякие рассказы...
Соня начала выходить сперва в халатике, на час, на два, с томной улыбкой к своей слабости, ложилась на балконе в полотняное кресло и, к моему ужасу, говорила со мной капризно и не в меру нежно, не стесняясь присутствием Натали:
- Посиди возле меня, Витик, мне больно, мне грустно, расскажи что-нибудь смешное... Месяц-то и правда обмывался, да уж обмылся, кажется; распогодилось и как сладко пахнет цветами...
Я, втайне раздражаясь, отвечал:
- Раз цветы сильно пахнут, будет опять обмываться.
Она била меня по руке:
- Не смей возражать больной!
Наконец стала выходить и к обеду, и к вечернему чаю, только еще бледная и приказывая подавать себе кресло. Но к ужину и на балкон после ужина еще не выходила. И раз Натали сказала мне после вечернего чая, когда она ушла к себе и Христя понесла со стола самовар в поварскую:
- Соня сердится, что я все сижу возле нее, что вы все один и один. Она еще не совсем поправилась, а вы без нее скучаете.
- Я скучаю только без вас, - ответил я. - Когда вас нет...
Она изменилась в лице, но справилась, с усилием улыбнулась:
- Но мы же условились не ссориться больше... Послушайте лучше вот что: вы засиделись дома, пойдите погуляйте до ужина, а потом я посижу с вами в саду, предсказания насчет месяца, слава Богу, не сбылись, ночь будет прекрасная...
- Соне меня жаль, а вам? Нисколько?
- Страшно жаль, - ответила она и неловко засмеялась, ставя на поднос чайную посуду. - Но, слава Богу, Соня уже здорова, скоро не будете скучать...
При словах "а вечером я посижу с вами" сердце у меня сжалось сладко и таинственно, но я тотчас подумал: да нет! это просто только ласковое слово! Я пошел к себе и долго лежал, глядя в потолок. Наконец встал, взял в прихожей картуз и чью-то палку и бессознательно вышел из усадьбы на широкий шлях, пролегавший между усадьбой и хохлацкой деревней немного выше ее, на степном голом взгорье. Шлях вел в пустые вечерние поля. Всюду было холмисто, но просторно, далеко видно. Слева от меня лежала речная низменность, за ней слегка поднимались к горизонту тоже пустые поля, там только что село солнце, горел закат. Справа краснел против него правильный ряд белых одинаковых хат точно вымершей деревни, и я с тоской смотрел то на закат, то на них. Когда повернул назад, навстречу тянуло то теплым, то почти горячим ветром и уже светил в небе молодой месяц, не суливший ничего доброго: блестела одна половина его, но как прозрачная паутина видна была и другая, а все вместе напоминало желудь.
За ужином - ужинали на этот раз тоже в саду, в доме было жарко, - я сказал улану:
- Дядя, что вы думаете о погоде? Мне кажется, завтра будет дождь.
- Почему, мой друг?
- Я только что ходил в поле, с грустью думал, что скоро покину вас...
- Это почему?
Натали тоже вскинула на меня глаза:
- Вы собираетесь уезжать?
Я притворно засмеялся:
- Не могу же я...
Улан особенно энергично закачал головой, на этот раз кстати:
- Вздор, вздор! Папа и мама отлично могут потерпеть разлуку с тобой. Раньше двух недель я тебя не отпущу. Да вот и она не отпустит.
- Я не имею никаких прав на Виталия Петровича, - сказала Натали.
Я жалобно воскликнул:
- Дядя, запретите Натали называть меня так! Улан хлопнул ладонью по столу:
- Запрещаю. И довольно болтать о твоем отъезде. Вот насчет дождя ты прав, вполне возможно, что погода опять испортится.
- В поле было уже слишком чисто, ясно, - сказал я. - И месяц очень чист наполовину и похож на желудь, и дуло с юга. И вот, видите, уже находят облака...
Улан повернулся, посмотрел в сад, где то мерк, то разгорался лунный свет:
- Из тебя, Виталий, выйдет второй Брюс...
В десятом часу она вышла на балкон, где я сидел, ожидая ее, в унынии думая: все это вздор, если у нее и есть какие-то чувства ко мне, то совсем несерьезные, переменчивые, мимолетные... Молодой месяц, тоже чистый, без паутины, играл все выше и ярче в грудах все больше скоплявшихся облаков, дымчато-белых, величаво загромождавших небо, и когда выходил из-за них своей белой половиной, похожей на человеческое лицо в профиль, яркое и мертвенно-бледное, все озарялось, заливалось фосфорическим светом. Вдруг я оглянулся, почувствовал что-то: Натали стояла на пороге, заложив руки за спину, молча глядя на меня. Я встал, она безразлично спросила:
- Вы еще не спите?
- Но вы же мне сказали...
- Простите, я очень устала нынче. Пройдемтесь по аллее, и я пойду спать.
Я пошел за ней, она приостановилась на ступеньке балкона, глядя на вершины сада, из-за которых уже клубами туч подымались облака, подергиваясь, сверкая беззвучными молниями. Потом вошла под длинный прозрачный навес березовой аллеи, в пестроту, в пятна света и тени. Равняясь с ней, я сказал, чтобы сказать что-нибудь:
- Как волшебно блестят вдали березы. Нет ничего страннее и прекраснее внутренности леса в лунную ночь и этого белого шелкового блеска березовых стволов в его глубине...
Она остановилась, в упор мне чернея в сумраке глазами:
- Вы правда уезжаете?
- Да, пора.
- Но почему так сразу и скоро? Я не скрываюсь: вы меня давеча поразили, сказав, что уезжаете.
- Натали, можно мне приехать представиться вашим, когда вы вернетесь домой?
Она промолчала. Я взял ее руки, поцеловал, весь замирая, правую.
- Натали...
- Да, да, я вас люблю, - сказала она поспешно и невыразительно и пошла назад к дому. Я лунатически пошел за ней.
- Уезжайте завтра же, - сказала она на ходу, не оборачиваясь. - Я вернусь домой через несколько дней.

назад | далее

правый топ