Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

На даче

IX

- Виноват, я не договорил, - повторил он. - Я вас перебью на минуту, - продолжал он только для того, чтобы вдуматься в то, что хотел сказать, так как намеревался говорить долго. - Я хотел ответить вам, Софья Марковна... Оставим на минуту труд в стороне, нужно сперва говорить о жизни... И вот я думаю так: жизнь человека должна быть направлена прежде всего к раскрытию и познанию...
- К раскрытию чего?
- К раскрытию того, что нужно и важно для человека, к развитию его добрых чувств, чтобы он мог любовно и радостно исполнять свое назначение на земле и волю пославшего его...
- Пославшего его, - повторил Игнатий. - Кто же этот пославший?
- А это называйте, как хотите - Роману, Вишну, Фта... Дух Жизни, одним словом.
- Дух Жизни! Что такое Дух Жизни?
- А вам что - хочется решить его, как уравнение?
- Нисколько, это уравнение, состоящее из всех неизвестных, следовательно, я и пытаться не буду решать такое уравнение... Да это и не уравнение будет.
Петр Алексеевич насмешливо кивнул на Игнатия.
- Игнатий-то! - сказал он. - Как уравнению-то обрадовался!
- Дай мне, пожалуйста, говорить! - воскликнул Игнатий со злобой. - Так я говорю: это для меня только звук, и я не знаю, что он значит...
- Дело не в звуке...
- Так позвольте: что же такое Дух Жизни?
- Дух Жизни?.. «Свет, и нет в нем никакой тьмы» - вот вам одно определение. Добро, любовь - вот вам другое.
- А почему я должен поклоняться добру? - вмешался Подгаевский, внезапно останавливаясь против Каменского.
- В самом деле, - подхватил Игнатий, - почему?
- Да зачем вы ставите эти вопросы? Вы следуйте веленьям своего сердца, в котором заключены и добро и любовь.
- А если у меня не заключено ничего подобного?
- Это неправда. Еще Тертуллиан сказал, что душа христианка.
Игнатий заморгал, развел руками, поднял плечи.
- Да что же это за доказательство! - воскликнул он насмешливо и басом. - Добро, Любовь... А если я не верю Тертуллиану вашему, и моя башка, мои мозги...
Каменский нахмурился и повторил уже назло:
- Да, еще Тертуллиан сказал. А царь Давид вот что: «И рече безумец в сердце своем - несть бога!»
- Не следует, я думаю, забывать того, что Давид совмещал в себе массу достоинств, но еще более недостатков, - перебила Софья Марковна.
- Господа, позвольте! - закричал Игнатий. - Мы уклонились, так нельзя...
- Вы же не дали мне договорить, - сказал Каменский. Лицо у него раскраснелось, руки нервно гладили скатерть.
- Ну, продолжайте, продолжайте, пожалуйста!
Каменский подумал и опять заговорил размеренно:
- Я говорил: человек должен уяснить себе, для чего он живет...
Виноват, - снова не выдержал Игнатий, - одно слово... Как это уяснить, для чего я живу? Я могу сказать, для чего я сегодня в город ездил...
- Да, вот именно так, - подтвердил Каменский, - именно, надо уяснить себе цель жизни так же, как цель поездки в город. И вот: есть жизнь телесная и плотская и есть жизнь духовная и душевная. Жизнь телесная...
- Ну, это уже начинается метафизика какая-то! - воскликнула Софья Марковна.
- Позвольте, - начал Игнатий.
- Виноват, - заговорил и агроном, хотевший примирить и успокоить всех.
А Петр Алексеевич выговорил громче всех:
- Мы вот с Илюшей живем плотской жизнью!
- Метафизика - родня поэзии! Я стою за метафизику! - почти закричал Подгаевский. - Вы говорите: труд; но прогре-сс движется не трудом, а тво-рче- ством!
- Это, положим, вздор! - добавила Софья Марковна. - Возьмите Липперта...
Каменский почувствовал, что здесь нельзя говорить. Но то, что ему хотелось сказать этим людям, которые кричат только от скуки, волновало его, и он поднялся со стула. Встал и Игнатий.
- Что же вы сотворили? - почти строго спрашивал Каменский. - Что? Я скажу вам, что вы сотворили: рабовладельчество, проституцию...
- А что вы так против проституции? - вмешался Петр Алексеевич уже с явной насмешкой. - Вот Илья иначе думает.
Каменский пристально посмотрел на Петра Алексеевича, но тот сделал мутные глаза и отвернулся.
- При со-вре-менных условиях это не-обхо-димо-е учреждение! - уже кричал Подгаевский.
- Позвольте... Что же, современные условия хороши?
- Нет, вы позвольте!
Лицо Подгаевского исказилось, глаза бегали; то, что у него не было двух верхних зубов, еще более делало его некрасивым.
- Нет, дайте же мне договорить! - пробовал как можно спокойнее возражать Каменский. - Вы сказали именно то, что нужно: вы сказали как человек, который на вопрос: почему он едет так плохо и тихо, ответил, что у него сломана ось. Остановись же, - сказали ему, - почини ее.
- Позвольте-с, - заговорил Бернгардт сумрачно, приближаясь к Каменскому, - современные условия зависят не от одного человека. Это не телега, в которой едет благодушный мечтатель и единственный обладатель ее, это наполненный народом дилижанс. И починка зависит не от единичной воли... Конечно, можно и пренебречь сломанным экипажем, встать, махнуть рукой и отправиться пешечком; только это и нечестно, и навряд хорошо для отправившегося пешечком...
- Да, - горячо подхватил Каменский, - если дилижанс плох, нужно его оставить и не тащиться в нем или не сваливать все на других, на «обстоятельства»... И во всяком случае, починка делается не злобой, а единением и любовью!
- А может быть, непротивлением злу? - перебил Бернгардт и резко захохотал.
Вдруг Петр Алексеевич поднялся.
- Мамаша! - воскликнул он. - Это наконец подло с вашей стороны! Вы меня все равно не приучите к духовной жизни, я не обедал сегодня!
- Господа, перейдемте в столовую, - обратилась Наталья Борисовна к окружающим.
Гриша поднялся и скрылся в своей комнате.
Понемногу стали подыматься и остальные. Разговор оборвался, и по рассеянным взглядам было видно, что продолжение его и нежелательно.
Агроном сел за рояль и, одним пальцем аккомпанируя, вполголоса запел пролог из «Паяцев». Около него стояли Бобрицкий, Софья Марковна и Подгаевский; Подгаевский покачивал головою и намеревался подтягивать. Петр Алексеевич в ленивой попе сидел на диване; Бернгардт ходил из угла в угол; он не хотел даже серьезно говорить с Каменским, унижать себя. А Игнатий с Каменским незаметно вышли на балкон. Игнатия мало интересовала закуска, и он думал, что, пожалуй, вышло неловко это всеобщее нападение на Каменского. Спорить больше ему не хотелось, хотя он и был немного обижен, так как любил оставаться в горячих разговорах победителем. Он стоял против Каменского и машинально повторял:
- Да-а-с, батенька!
Лицо Каменского было строго и рассеянно. Облокотившись на перила балкона, он старался собрать мысли, так как твердо решил опять завести разговор.
А Марья Ивановна, полуосвещенная светом, падавшим из гостиной на балкон, глядела в сад и говорила тихо и восторженно:
- Как хорошо!

В саду было очень темно и тепло. Ночные неопределенные облака неподвижно дремали в темноте над садом. Дремотно где-то щелкал соловей, невнятно доносился аромат резеды с цветника у балкона...

назад | далее

правый топ