Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

На даче

VIII

По всем комнатам пахло сигарами. Из кабинета раздавались мужские голоса, слышны были сиплые вскрикивания Ильи Подгаевского, странного субъекта, безотлучно пребывавшего при Петре Алексеевиче и участвовавшего во всех его попойках. Петр Алексеевич редко появлялся один и на этот раз привез с собой еще какого-то военного доктора, которого называл Васей, и своего секретаря, Бобрицкого, молодого человека, очень похожего на жирафа своей маленькой головой и большой, длинной фигурой в клетчатой паре.
Среди сидящих и разговаривающих за круглым столом в ярко освещенной гостиной Каменский резко выделялся высокой фигурой и одеждой. Присутствие его одних смущало, других очень интересовало. Марья Ивановна боялась взглянуть на него и, махая в раскрасневшееся лицо платком, быстро-быстро заговаривала то с тем, то с другим так, словно отвечала на экзамене. Грише очень хотелось уйти с ней на качели в сад, но он знал, что будет спор, так как заметил, с какой порывистой приветливостью пожал руку Каменского Игнатий: очевидно, рад новому человеку, с которым можно сцепиться. Однако разговор шел пока незначительный. Поддерживал его только агроном, человек в золотом пенсне, всегда сдержанный, вежливый и элегантный (агрономией он занимался теоретически, в городе). В тон ему держался и Бобрицкий. Немного отодвинувшись от стола и вытянув ноги, он держал стакан чаю в руках и, когда пил, далеко отставлял мизинец, украшенный перстнем с большим куском бирюзы.
- Вы позволите вам чаю? - с легкой запинкой спросила Наталья Борисовна Каменского.
И все тотчас с любопытством обратились в его сторону: откажется или пет? И что возьмет к чаю?
- Пожалуйста, - очень вежливо ответил Каменский.
То, что он приметлив, тоже немного удивляло всех. Верно, он знал, что Примо устроили сегодня вечер с толстовцем, знал, что за каждым его движением будут следить, будут оглядывать его одежду, и потому надел чистую рубашку, умылся, причесал бороду и густые русые волосы, подстриженные в скобку. Теперь его открытое лицо было красиво.
Подошел еще гость, статистик Бернгардт, бородатый, сумрачный человек. Он недавно вернулся из Сибири, и Грише казалось, что это суровые сибирские мужики приучили его быть таким скупым на слова. И теперь он молча сел в угол со стаканом чаю и принялся рассматривать волосы в своей большой темной бороде. Каменский тотчас заговорил с ним о Сибирской железной дороге. Бернгардт отвечал отрывисто, а все поглядывали на них, как бы спрашивая: какой интерес представляет Каменскому железная дорога? Ведь «они» отрицают цивилизацию!
Вдруг агроном почтительно промолвил:
- Правда, что Лев Николаевич не совсем здоров?
- Да, да, - поспешил ответить Бобрицкий, - я читал недавно сам.
- Нет, неправда, - ответил Каменский. - Я недавно имел о нем известия.
Бобрицкий поднял брови.
- Но я же сам, своими глазами читал в «Новом времени»! - сказал он.
- Вы не верьте. Газеты для того же и существуют, чтобы выдумывать неправду, - возразил Каменский с снисходительной улыбкой.
Игнатий задвигался на стуле.
- Ну, знаете, это слишком сильно сказано! - проговорил он с неприятной улыбкой.
- А где он теперь? В Ясной Поляне? - перебила Марья Ивановна.
- Что вы?
Каменский спросил очень ласково, но Марья Ивановна смешалась. Она встряхнула локонами и с трудом выговорила:
- Правда, что он только лето живет в деревне?
- Д«, вот это правда.
Все переглянулись и помолчали. Каменский налил в блюдце чаю и уже начал говорить с агрономом о рамочных ульях, как вдруг Софья Марковна выговорила громко и насмешливо:
- А правда, что он уже сменил пресловутую блузу на костюм велосипедиста?
- Вот это опять неправда, - уже совсем важным тоном возразил Каменский.
Снова переглянулись, а Игнатий издал какой-то носовой звук.
- Я, собственно, не понимаю... - начал он, собирая хлебные крошки.
Но в это время раздался насмешливо-отчетливый голос Петра Алексеевича:
- А правда, что мы с Илюшей еще пьяны?
Все живо обернулись.
Улыбаясь, Петр Алексеевич медленно шел с коробкой сигар в одной и с дымящейся папиросой в другой руке, немного приподняв плечи и не поворачивая головы, как уходят богатые люди из ресторанов среди кланяющихся лакеев. После холодной воды он посвежел и ободрился; слегка прищуренные глаза блестели, смуглое припухшее лицо было весело. И как всегда, он был очень представителен; небольшое брюшко, туго обтянутое жилетом, не портило его высокой, плотной фигуры; ноги сравнительно с ней были тонки, но стройны.
Зато маленький, тщедушный человек, который шел за ним в длинном черном сюртуке, производил странное впечатление; старческое лицо его, лицо скопца и алкоголика, было желто и испито; длинные, монашеские волосы жидкими темными космами падали на плечи; маленькие агатовые глаза неестественно блестели.
- Отставной профессор консерватории, потом монах, пьяница и мой друг, Илья Подгаевский, - отрекомендовал его Петр Алексеевич, здороваясь с гостями и усаживаясь к столу.
- Полно, Петр! - с пафосом воскликнул Подгаевский, кивнул всем головой и задумчиво зашагал из угла в угол, бросая себе в рот мятные лепешечки.
Наступило минутное молчание. Каменский пристально, без стеснения рассматривал то Подгаевского, то хозяина. Последний, очевидно, заметил это, потому что отчетливо повторил, обращаясь уже к одному Каменскому:
- Так как вы нас находите? Пьяны мы или уже можем вести душеспасительные беседы?
- Мы этого еще не знаем, - ответил Каменский серьезно.
Петр Алексеевич сделал вид, что уже не слушает, и обратился к Наталье Борисовне:
- Мамаша, - сказал он, - налейте и мне стаканчик чаю, только, пожалуйста, без коньяку!
- Вот как! - засмеялась Наталья Борисовна.
- Я слышу разговор о Толстом, - продолжал Петр Алексеевич, оглядывая всех и подчеркивая слова, - и вот мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало хотеться того, чего прежде не хотелось. И когда я понял то, что понял, я перестал делать то, чего не надо делать, и стал делать то, чего не делал и что нужно делать.
Все засмеялись.
- Очень, очень удачно скопирован Толстой! - подхватил Бобрицкий.
- Какой догадливый! - пробормотал Петр Алексеевич, раздувая ноздри.
- Нет, почему вы так против велосипедистов? -улыбаясь, но уже нервно прикрывая глаза и волнуясь, заговорил Игнатий.
- Разве я это сказал? - спросил Каменский и поднял брови.
- То есть не сказали, но, в сущности, это понятно... И это странно... Я думаю, что всякий труд, исполняемый с наименьшим напряжением мускулов...
Все прислушались. Каменский же немного наклонил голову, и по лицу его было видно, что он хочет вникнуть в каждое слово. Но Игнатий запнулся, щелкнул пальцами и прибавил торопливо:
- Я хочу сказать, что такой труд, во всяком случае, более нужен, чем какой- либо другой...
- Я вас не понимаю, - спокойно возразил Каменский.
- Не понимаете? - переспросил Игнатий.
- Извините, не понимаю.
Игнатий вздернул плечами.
- Что же тут непонятного? Разве я темно выражаюсь?
- Нет, но вы, очевидно, не подумали, что сказали.
Игнатий прикрыл глаза, соображая, подумал он или нет, и наконец выговорил:
- Heт, знаете, я темно выразился, но вполне понятно, что я хотел сказать. Я хотел сказать, что всякий труд...
- Нужно всегда различать, - тихо, по властно перебил Каменский, кладя ладони на стол, - нужно всегда различать, что нужно и что не нужно в жизни; именно, как сказал Петр Алексеевич, надо знать, что нужно делать и чего не нужно делать.
Он мельком взглянул на Петра Алексеевича и продолжал:
- Да, именно так. Поэтому слово «всякий» очень часто не имеет ни значения, ни смысла. Всяким труд! Да вот ведь и обезьяна трудилась и ей стало жарко и скучно наконец.
- То есть я не понимаю, про какую обезьяну вы говорите?
- А вот про ту, что катала чурбан. Помните басню? О труде надо думать серьезно и избирать надо тот труд, который не ограничивается одним наименьшим напряжением мускулов. Труд жизни...
Игнатий заволновался еще больше.
- Вы думаете, кажется, что я не имею понятия о труде?
- О чьем труде?
- Вообще о труде... Я не меньше вашего работал и работаю...
- Я о вас пока не говорил.
- Но ведь это понятно!
- Я о вас не говорил. О вас я еще буду говорить.
Игнатий вспыхнул.
- Но ведь это, конечно, и от меня будет зависеть, - резко возразил он. - Личности тут ни при чем.
- Нет, именно при чем. И отчего нам не говорить друг о друге? Мы не должны учить других, когда еще не очистились сами, но мы должны быть братьями и помогать друг другу.
- Однако же вы говорите тоном именно поучения!
Каменский немного смутился, но тотчас же оправился.
- Я не поучаю, - сказал он серьезно, - я говорю только то, что мне кажется истиной, которую я уразумел сердцем. Я не насилую вас - это главное. И вы напрасно сердитесь на меня.
- Я нисколько не сержусь, я сказал только, что знаю, что такое труд, не хуже другого...
- По вашим рукам этого не видно.
- Если вы, - перебила Каменского Софья Марковна, и все оглянулись на нее, - если вы подразумеваете под трудом труд только физический, то я думаю, что ограничивать настолько труд, по меньшей мере, странно. Умственная жизнь человека нуждается в полном развитии и усовершенствовании.
- Илья? - спросил Петр Алексеевич. - Справедливая это мысль? Правда, мы с тобой труженики и умственно развиваемся? - И с заигравшею в глазах злою улыбкой оглядел всю компанию, долил чай коньяком и выпил, как воду.
- Илюша! Что же ты? - добавил он, обращаясь к Подгаевскому.
Подгаевский, который шагал вокруг стола, оживился.
- Изволь! - сказал он, наливая и себе коньяку. - Но ты обратился ко мне с вопросом. Так я тебе скажу, мой милый, что мысль Софьи Марковны совершенно справедливая. И твоя обычная ирония тут ни при чем. «Оставь ее отжившим и нежившим!»
- Будто бы мы с тобой еще не отжили? - спросил Петр Алексеевич.
- Мы тени, мой милый! Но сущность наша и красота ве-чны! - сипло вскрикнул Подгаевский.
Петр Алексеевич дослушал его и спокойно выговорил:
- Вот и врешь! И мы с тобой, к сожалению, не тени, и красота не вечна. Например, вот мамаша была очень красива, а теперь только старая карга.
Поднялся общий смех и говор.

- Виноват!.. - говорил Каменский с блестящими глазами.

назад | далее

правый топ