Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

На даче

V

- А, вы уже пришли! - раздался голос Каменского. Гриша смущенно захлопнул книгу.
- Извините, - сказал он, подымаясь.
- В чем вы извиняетесь? - спросил Каменский, стоя перед ним с мешком в руке и пристально глядя ему в лицо.
- Да вот залез в ваши книги, - ответил Гриша небрежно.
- Так что ж тут дурного?
- Я говорю, взял вашу книгу... ну, без спросу, что ли...
- Вашу? Что это значит?
- Как это значит?
- Да так. Зачем вы все такие слова употребляете? Они стояли друг против друга, и Гриша чувствовал, что пристальный взгляд улыбающихся глаз Каменского все более подчиняет его себе.
- Что это вы покупали? - спросил он, чтобы переменить разговор.
- А вот луку немного и хлеба.
И Каменский опустил мешок на землю.
- Так, может быть, начнем? - добавил он. - Я вот покажу вам, разведу огонь и присоединюсь к вам.
Гриша встрепенулся.
- Нет, нет, вы сначала разведите.
- Успеется, - отозвался Каменский. - Давайте доску в верстак, попробуйте фуганком.
Гриша с преувеличенным вниманием стал слушать, как надо работать фуганком, и помогать заправлять доску в верстак.
- Ну-ка попробуйте! - сказал Каменский.
Гриша взял фуганок и с такой силой зашаркал им по доске, что в два-три взмаха испортил ее.
- Да вы потише! - ласково засмеялся Каменский.
Он ушел в избу, вынес оттуда чугунчик с водой, поставил его на таган около порога и развел огонь. Синий дымок поплыл по двору. Поглядывая на него, Каменский взял из-за верстака кадушку, сел на порог и стал набивать обручи. Стук молотка звонко отдавался в пустой кадке. Подлаживая под этот стук, Гриша пристально шмыгал фуганком по доске. Стружки кремового цвета, красиво загибаясь, падали на пол.
- Вы живете только с матерью? - спросил вдруг Каменский, опуская молоток.
- Нет, и отец часто приезжает, - поспешно ответил Гриша, поднимая запотевшее и возбужденное лицо. - А в городе всегда вместе.
- Он что же - все города украшает?
- Как города украшает?
- Строит дома богатым людям? Созидает Вавилон?
- Ах, вот что... Если хотите, да.
- Ну, этого-то я не хочу! - серьезно сказал Каменский.
И, положив в воду картофелю и луку, поправив огонь, опять сел на порог за работу.
- Да, - сказал он задумчиво. - А брат ваш что делает?
- Он только что кончил курс... Теперь служит... то есть работает у патрона.
- Так, - сказал Каменский. - У патрона... А вы тоже думаете этим заняться?
Гриша помолчал.
- Не знаю, - сказал он тихо. Каменский тоже помолчал.
- Это хорошо, что не знаете, - сказал он почти строго и стал задумчиво глядеть вдаль. - Люди все еще идут в Египет за помощью. Но и египтяне - люди, а не бог, и кони их - плоть, а не дух.
И, подняв глаза на Гришу, прибавил:
- И вы будете также… также несчастны и одиноки, если будете не жить, а служить. Вы скоро забудете людей, будете знать только отношения вместо людей, и вам будет очень тяжело...
Гриша вспомнил свою семью и опустил глаза.
- Я испытал это на себе, - опять заговорил Каменский. - Я видел, как растет пропасть между моими поступками и намерениями, как жизнь моя обращается в служение крахмальным рубашкам; видел, как растет пропасть между мной и людьми. И когда я приехал в деревню к своим, где думал начать новую жизнь, я ясно увидел, как велика эта пропасть. Я мог только с крыльца слушать говор и весь этот смутный шум деревни, наблюдать жизнь простых и добрых людей, которых я прежде намеревался учить злым и ненужным делам, думая, что эти дела добрые и нужные дела, - только наблюдать: между нами была пропасть. Я был как человек, стоящий у ручья, которому хотелось пить, но которому сказали, что, прежде чем пить, надо взмутить воду, и он стал пить мутную воду, хотя и знал, что мутить воду было не нужно...
Гриша слушал, стараясь не проронить ни одного слова. «Разве ты теперь-то не одинок?» - хотелось ему сказать. Но, боясь сказать это невпопад, неумело, боясь, что Каменский заговорит с ним как с мальчиком, молчал.
- А про Египет, - спросил он наконец, - это чьи слова?
- Исайи. Вы не читали?
- Никогда. Каменский подумал.
- Завтра воскресенье, - сказал он, - мы не будем работать. Если хотите, приходите, и мы почитаем вместе.
- Во сколько?
- Когда хотите. Хоть часов в десять. Раньше нельзя, так как я пойду в город на почту.
- Непременно приду! - воскликнул Гриша. - У вас тут так хорошо!
Он помолчал и вдруг с трудом выговорил:
- А вы не будете ли добры пожаловать к нам сегодня вечером?.. Мама будет очень рада вас видеть...
- С удовольствием, - ответил Каменский. - Я людей не избегаю.
Он попробовал палочкой картошки в чугуне, встал и ушел в избу. Гриша торопливо схватил картуз. Очевидно, Каменский сейчас будет обедать и пригласит его... и выйдет неловкость, неприятность, которая испортит все настроение. Есть Грише не хотелось, но отказаться неловко... да даже если бы и хотелось и он сел, вышло бы все-таки что-то фальшивое.
- Ну, - сказал он как можно спокойнее, когда Каменский вышел из избы с глиняной миской и ложкой в руках, - мне необходимо домой...
И, чувствуя, что краснеет, Гриша поспешно добавил:
- Сегодня, знаете, брат и отец приедут... Так мне необходимо... До вечера, значит?
- До свиданья, до вечера! - ответил Каменский ласково.
За мельницей Гриша вздохнул свободнее. Он был взволнован, ему хотелось подумать о чем-то, но он ничего не думал и только шел все дальше в степь. Позади него живописно синела долина, но ему хотелось уйти в открытое поле. И он шел по парам, уже заросшим высокой травой и цветами, и ему было приятно, что они щелкают его по ногам, что поднявшийся ветер обвевает лицо солнечной теплотою, запахом зеленых хлебов.
- Как хорошо! - воскликнул Гриша, останавливаясь и снимая картуз.
Он постоял, подумал, послушал жаворонком и тихо добавил:
Ты исполнишь меня радостью пород лицом твоим! Потом лег на межу навзничь и стал делать то, что делал и детстве: медленно-медленно закрывать глаза так, чтобы солнечные лучи ярко-золотистою паутиною протянулись к ресницам, а потом задрожали и превратились в трепещущие кружки, радужные, как хвост павлина...
«Как жить? - думал Гриша. - Как жить, чтоб всегда было хорошо, легко, свободно, просто? И чтоб и другим было так же? Как жить?»

Он постарался представить себе, что будет в его жизни... в тридцать, сорок, пятьдесят лет... Но все было смутно и непонятно. Представилось только что-то похожее на туманную синеву в долине под мельницей...

назад | далее

правый топ