Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

Митина любовь

XXIV

Трифон, войдя, тоже низко поклонился Мите, но молча, не взглянув ему в глаза. Потом сел на скамейку перед столом и сухо и неприязненно заговорил со старостой: в чем дело, зачем пожаловал? Староста поспешил сказать, что его прислала барыня, что она просит Трифона прийти посмотреть пасеку, что ихний пасечник старый, глухой дурак, а что он, Трифон, может, первый пчеловод во всей губернии по своему уму и понятию, - и немедля вытащил из одного кармана штанов бутылку водки, а из другого сало в шершавой серой бумаге, уже насквозь промаслившейся. Трифон холодно и насмешливо покосился, однако поднялся с места и достал с полки чайную чашку. Староста поднес сперва Мите, потом Трифону, потом Федосье, - она с удовольствием вытянула чашку до донышка, - и, наконец, налил себе. Выпив, он тотчас же стал обносить по второй, жуя ситник и раздувая ноздри.
Трифон довольно быстро захмелел, однако не потерял своей сухости и неприязненной насмешливости. Староста тяжко отупел после второй же чашки. Разговор принял по внешности характер дружеский, но глаза у обоих были недоверчивые, злобные. Федосья сидела молча, смотрела вежливо, но недовольно. Аленка не показывалась. Потеряв всякую надежду, что она придет, ясно видя, что это совершенно дурацкая мечта - рассчитывать теперь на то, что старосте удастся шепнуть ей "словечко", если бы она даже и пришла, - Митя поднялся и строго сказал, что пора ехать.
- Сейчас, сейчас, успеется! - хмуро и нагло отозвался староста. - Мне еще надо вам словечко по секрету сказать.
- Ну вот дорогой и скажешь, - сказал сдержанно, но еще строже Митя. - Едем.
Но староста хлопнул ладонью по столу и с пьяной загадочностью повторил:
- А я вам говорю, что дорогой этого нельзя говорить! Выйдьте ко мне на минутку...
И, тяжко поднявшись с места, распахнул дверь в сенцы.
Митя вышел за ним.
- Ну, в чем дело?
- Молчите! - таинственно прошептал староста, притворяя за Митей дверь и шатаясь.
- Об чем молчать?
- Молчите!
- Я тебя не понимаю.
- Молчите! Наша будет! Верное слово!
Митя оттолкнул его, вышел из сенец и остановился на пороге, не зная, что делать: подождать еще немного или уехать одному, а не то просто уйти пешком?
В десяти шагах от него стоял густой зеленый лес, уже в вечерней тени и оттого еще более свежий, чистый и прекрасный. Чистое, погожее солнце заходило за его вершины, сквозь них лучисто сыпалось его червонное золото. И вдруг гулко раздался и прокатился в глубине леса, где-то, как показалось, далеко на той стороне, за оврагами, женский певучий голос, и так призывно, так очаровательно, как звучит он только в лесу, по летней вечерней заре.
- Ау! - протяжно крикнул этот голос, видимо, забавляясь лесными откликами. - Ау!
Митя соскочил с порога и побежал по цветам и травам в лес. Лес опускался в каменистый овраг. В овраге стояла и ела баранчики Аленка. Митя надбежал над обрыв и остановился. Она снизу глядела на него удивленными глазами.
- Что ты тут делаешь? - спросил Митя негромко.
- Маруську нашу с коровой ищу. А что? - ответила она тоже негромко.
- Что ж, придешь, что ли?
- Что ж мне даром ходить? - сказала она.
- Кто ж тебе сказал, что даром? - спросил Митя уже почти шепотом. - Об этом не беспокойся.
- А когда? - спросила Аленка.
- Да завтра... Ты когда можешь?
Аленка подумала.

- Я завтра пойду к матери овцу стричь, - сказала она, помолчав, осторожно оглядывая лес на бугре за Митей. - Вечером, как стемнеет, и приду. А куда? На гумно нельзя, зайдет кто-нибудь... Хочете, в салаш в лощине у вас в саду? Только вы смотрите, не обманите, - даром я не согласна... Это вам не Москва, - сказала она, засмеявшимися глазами глядя на него снизу, - там, говорят, бабы сами плотят...

назад | далее

правый топ