Бунин шапка
правый топ

Главная
Биография
Стихи
Рассказы, повести

верхняя линия

Без роду-племени

II

Я долго мылся холодной водой, потом, не спеша, стал одеваться, что-то обдумывая. За стеной малороссийской скороговоркой ругала кухарку хозяйка. Мимо окна мягко прокатил по немощеной мостовой извозчик; стуча сапогами по деревянному тротуару, прошли два семинариста. Мне бы тоже давно пора идти - на службу, но я уже давно бросил думать о службе.
- Вы ж, панычу, справди уедете сёгодня? - спросила Одарка, входя в комнату с кипящим самоваром в руках.
- Что? - машинально проговорил я и, помню, долго глядел на нее без ответа. «Да, - думал я, - Зина уедет сегодня с мужем в Крым. Значит, мне тоже надо уехать отсюда».
- Непременно уеду, - ответил я твердо. - Непременно.
И, как только Одарка скрылась, заварил чаю и несколько раз прошелся из угла в угол, оглядывая, с чего начать сборы в дорогу. Но вдруг дверь снова распахнулась: почтальон!
Я быстро схватил письмо - и мгновенно разочаровался. «Пожалуйста, не уходи никуда завтра. Мне нужно серьезно поговорить с тобой. Елена». «Какое бабье письмо!» - подумал я со злобой. Не уходи, серьезно поговорить! Что я могу сказать ей? Взволнованный, я кинул письмо на стол и опустился в кресло.
День облачный, ветреный - стоит уже конец сентября, - и ветер проносит по улице пыль и листья. В открытую форточку долетает тревожный шум тополей. Улица, где я так однообразно провел почти два года, безлюдная, тихая и вся в деревьях. Деревья на бульваре и около тротуаров - старые и развесистые. Теперь они шумят сухой листвою; ветер гонит облака пыли и качает их из стороны в сторону... А пять месяцев тому назад, в теплые апрельские дни, они кудрявились нежной, мелкой зеленью, голубое небо сияло между их вершинами, и я бродил под ними по мягкой, влажной земле, чему-то радуясь!
Пять месяцев... И мне хочется твердо и определенно сказать себе, что я очень глупо провел эти пять месяцев.
Убедить себя в этом мне тем легче, что я не только не люблю Зины теперь, но даже со стыдом вспоминаю все, что говорил ей.
В марте образовался у нас «музыкально-драматический кружок», и я сам написал об этом событии корреспонденцию в «Летопись Юга». Корреспонденции увеличивают мое жалованье в земской управе рублей на восемь, на десять в месяц, и я аккуратно сообщаю в «Летопись» обо всех выдающихся городских событиях. С кривой улыбкой я пишу газетным жаргоном о положении народной столовой и чайной, о полковых праздниках и дамском благотворительном кружке, о доме трудолюбия, где бедные старики и старухи, измученные и обездоленные жизнью, обречены под конец этой жизни выполнять идиотскую работу - трепать, например, мочало... Пишу о том, что сельскохозяйственное общество «заслушало» и «передало в комиссию» чрезвычайно любопытный доклад под заглавием: «К вопросу об урегулировании свиноводства», и тут же добавлю, что «нельзя не отметить и другого отрадного факта: в среде местного интеллигентного общества, по инициативе супруги начальника губернии, возникла благая мысль организовать в нашем богоспасаемом городке кружок с целью проведения в жизнь и доставления публике здоровых и разумных развлечений...» С той же улыбкой я отправился и в дворянский клуб, на один из вечеров «кружка», в качестве скрипача, участвующего в концерте.
Утомленный однообразной зимней жизнью - службой, обедами в кухмистерской и скучными вечерами в своей студенческой комнатке, где всегда пахнет дешевым глицериновым мылом и где вся мебель состоит из стола, кровати, двух-трех стульев и плетеной корзины, - я был возбужден клубом. Я был доволен, что меня знакомят с семьями вице-губернатора и председателя суда, с чиновниками особых поручений и с богатым молодым помещиком Вечесловым, который так хорошо играет в любительских спектаклях... Все они такие свежие, бодрые, и все хотят незаметно обласкать тебя... В клубе - светло, просторно, зеркала, бархатная мебель, пахнет дорогим табаком, и оживленно идет говор. А главное, я не чувствую себя лишним но этот раз: я сыграл, как настоящий скрипач, одну вещь грустную, нежную, похожую на колыбельную песенку, а другую - бойкую, в темно мазурки, с резкими ударами смычка, - исполнил все, что полагается, и был одобрен... Вот тут-то и состоялось мое знакомство с Соймоновыми.
Все они мне понравились: и сам доктор, пожилой человек, похожий на помещика, с одышкой, и его жена болтливая, молодящаяся дама, и ее падчерица, Зина, высокая девушка с темно-синими глазами и длинными ресницами.
- Зиночка, матушка! Что это ты сидишь такая сонная? - сказал Александр Данилыч, подводя меня к дочери, - Я вот тебе еще жениха привел. Сергей Николаевич Ветвицкий.
- Ну, садитесь и рассказывайте, - проговорила Зина. Она улыбнулась и подняла ресницы, но только на мгновение перевела глаза на меня, а потом снова стала равнодушно глядеть в сторону, сидя прямо и машинально играя веером.
Я спросил:
- С чего начать прикажете?
- В качестве жениха - с того, кто вы такой, откуда? «Имя, родина, родные?»
- Зовусь Магометом я, - сказал я с шутливой грустью.
- Полюбив, мы умираем? - добавила Зина. Потом пристально и задумчиво посмотрела на меня.
- Вы не декадент? - спросила она.
- Почему? - ответил я, невольно смущаясь от ее взгляда.
- Да так... про вас ходят слухи, что вы нелюдим, гордец... потом у вас такое лицо...
- Какое? - спросил я живо.
- Больное, - ответила Зина, подумав. - Вы больны?
Я посмотрел на ее глаза и губы, на все ее красивое тело высокой и уже вполне развившейся девушки, услыхал запах ее духов...
- Болен, - ответил я шутливо, с болью чувствуя все обаяние ее.
- Чем?
- Жаждой того, чего у меня нет, - сказал я. - А хочу я многого... Любви, здоровья, крепости духа, денег, деятельности...
К удивлению моему, она, помолчав, быстро и серьезно ответила;
- Я очень понимаю вас. У меня тоже ничего нет. Только не нужно говорить об этом...
Я хотел что-то возразить, но удержался и только с радостью почувствовал, что между нами уже установилась какая-то тонкая связь.
- Ну, а почему же вы думаете, что я гордец и нелюдим? - спросил я.
- Потому что у вас очень надменный и грустный взгляд, - сказала Зина. - Мне кажется, что вы никогда никого не любили и что вы большой эгоист.
Я был задет за живое, но опять сдержал себя и стал говорить полушутливым тоном:
- Может быть... Кого любить? За что?
- Виновата, - вдруг сказала Зина. - Мне нужно подойти к тетушке.
И она с приветливой и радостной улыбкой пошла навстречу старухе, сопровождаемой белокурым и женственным молодым человеком, - старухе с лошадиным лицом и совиными глазами, которые посмотрели на меня очень удивленно. Я, как истый пролетарий, опять почувствовал себя лишним и надулся. А когда Зина вернулась ко мне, начал притворно-лениво и очень некстати глумиться над жандармским полковником, над любительницей-певицей, пожилой, некрасивой и сильно декольтированной девушкой, над виолончелистом...
- Посмотрите, - говорил я, - какой он маленький, плюгавый. Лицо - конфетное, но зато волосы совсем как у Рубинштейна...
- А это кто, не знаете? - продолжал я, все более раздражаясь и все более желая вовлечь ее в разговор. - Вот тот пожилой господин с артистической наружностью и лицом алкоголика? Посмотрите, как у него запухли глаза и как он смотрит всегда - точно сонный, с холодным презрением. Это настоящий клубный посетитель, и про него непременно говорят, что он - умница, золотая голова, только спился, опустился и должен всем...

- Это Алексей Алексеевич Бахтин, мой дядя, - ответила Зина с неловкой улыбкой.

назад | далее

правый топ